Они воевали на стороне России: рассказы пленных украинского происхождения

За высоким забором с рядами колючей проволоки, где-то в глуши Западной Украины, тянется совсем иная, скрытая от глаз повседневность. Это лагерь для военнопленных, воевавших на стороне России. Если в самом начале полномасштабного вторжения основной костяк составляли выходцы из бедных и отдаленных российских регионов, то сегодня в тени тюремного двора всё чаще встречаются жители Санкт-Петербурга и Екатеринбурга. Но куда более сложный, тяжелый срез этого места — мужчины с украинскими паспортами, поднявшие оружие против собственной страны.

О том, почему выходцы из Украины пошли воевать против своей страны расказывается в репортаже Би-Би-Си

Разговор с военнопленными — это всегда сложный психоэмоциональный баланс. Насколько человек откровенен, когда находится за решеткой? Чтобы исключить давление, беседы записывались без присутствия конвоя и камер, а для тех, кто не хотел говорить, сохранялось право на отказ. И всё же эти встречи — редкий шанс заглянуть вглубь человеческих мотиваций и понять внутреннюю механику войны, где национальная идентичность, пропаганда и личные обиды переплелись в мертвый узел.

Задержанных соотечественников в Украине судят по статье за государственную измену. Однако после приговора их отправляют в те же лагеря, где содержатся и граждане РФ. Киев официально продолжает считать их своими гражданами, рассматривая оккупацию как временное явление. Но на практике реальность оказывается гораздо драматичнее.

Представитель украинского Координационного штаба по вопросам обращения с военнопленными Петр Яценко констатирует:

«Они настроены очень пророссийски, и их национальная идентичность очень размыта»

Один из таких пленных — Антон. В 2014 году, когда подконтрольные Москве силы захватили его родной регион на Донбассе, ему было всего десять лет. В 2022-м, едва исполнилось восемнадцать, он сразу же отправился на фронт в рядах российской армии.

«Я не жалею о своем выборе. Я пошел защищать свою землю, — убежденно говорит Антон. Он рассказывает о сверстниках, ушедших вместе с ним: — А потом приходят смски: мертв, мертв, мертв»

Антон искренне не считает себя предателем. За годы жизни в условиях оккупации выросло целое поколение, прошедшее через российские школы и сплошной поток кремлевских СМИ, где киевская власть годами рисовалась исключительно в «нацистских» тонах.

«Я считаю себя русским. Страна ничего не значит, все дело в национальности. Вся моя семья из России. Все мои корни там», — отмахивается он от вопроса об украинской фамилии и называет Путина «мой президент». Потери его не останавливают: «Жаль, что гибнут люди, особенно невинные. Но война есть война. Ее можно было прекратить. Но никто не хотел этого делать»

Такие истории — не единичные. В тюремном госпитале на койке лежит Артем, чье тело изрешечено осколками. On воевал всего два месяца, тоже уйдя добровольцем из Донецкой области.

«У нас свои обиды», — с горечью вспоминает он 2014 год и обстрелы. Впрочем, и особой романтики в его словах о российской армии тоже нет: командир оказался «плохим», обещанные 400 тысяч рублей за контракт он так и не получил, а раненый сосед по палате получил выплату в пять раз больше.

Среди тех, кто оказался с той стороны фронта, есть и те, кого заставили взяться за оружие. По данным разведки, на оккупированных территориях под принудительную мобилизацию попали десятки тысяч человек. Один из уроженцев Донецка со страхом в глазах признается: остался дома не из-за политики, а потому что это его дом. На войну его загнали насильно, и теперь единственная цель — вернуться к жене и детях и «просто спрятаться».

Быт лагеря наполнен сюрреалистичными контрастами. Под окнами больничных палат пленные ухаживают за грядками с клубникой и огурцами. В одном из цехов из высушенной древесины сбивают деревянные гробы — прошлый заказ был на садовые домики, а этот оказался гораздо мрачнее. В мастерской напротив делают искусственные новогодние елки, развешивая яркие пластиковые шары. Заработанные деньги пленные тратят на сигареты и еду.

Здесь же работает Сергей из Луганска, пошедший в армию еще десять лет назад, и 44-летний Константин, попавший на фронт прямо из колонии, где отбывал срок за торговлю наркотиками.

«Для меня 15 лет в тюрьме — это слишком много, — объясняет Константин. — Я знаю, что это, наверное, меня не оправдывает, но это факт. Мне сейчас 44, я бы вышел в 60. Так что нет»

Вопрос о том, каково это — стрелять в соотечественников, вызывает у заключенных тяжелую паузу. Сергей называет его «провокационным».

«Я не вижу ничего хорошего ни в одной войне, а в такой войне ничего хорошего быть не может априори, — рассуждает Константин. — Я не говорю, что мы такие же, как украинцы, но мы близки. У всех нас там есть родственники. Это просто плохо»

В обеденный перерыв пленные в темно-синих комбинезонах с опущенными головами и руками за спиной проходят в столовую. На экране висящего под потолком телевизора идет лекция, опровергающая российские исторические претензии на Крым. Но на экран никто не смотрит — идеологическое «перевоспитание» здесь уступает место суровой реальности.

Главная цель Украины в отношении этих людей — обменный фонд для возвращения собственных защитников. Но сами пленные с Донбасса понимают, что для Москвы они далеко не в приоритете. Константин подводит своеобразный печальный итог:

«В этом году перевели всего около дюжины человек, —  Похоже, они не хотят нас обменивать. Думаю, мы уедем последними»