Ульяна с шестилетним сыном живет в Киеве, в двухкомнатной квартире, и о том, как погиб ее муж Влад, не знает почти никто из близких. В официальных документах стоит сухая и жесткая формулировка — самоубийство.
О проблемах, связанных с выплатами семьям погибших военнослужащих украинской армии пишет американское издание Foreign Policy
После начала полномасштабной войны Влад остался в столице и ушел в терроборону. Позже, уже с линии фронта, Ульяне сообщили: он застрелился на военной базе. Но женщина в это не верит. За несколько часов до трагедии они спокойно обсуждали по телефону покупку нового бронежилета. Когда в моргах родственники прощались с погибшими, она не могла принять увиденное:
«Это правда он? Не верю!»
Вдовы военных в Украине имеют право на государственные выплаты — 15 миллионов гривен при гибели на передовой или 2,7 миллиона, если смерть наступила при исполнении, но не в бою. Но если в документах указано самоубийство, потеря считается «небоевой». Семья не получает ничего.
Ни единовременной помощи, ни компенсаций, ни льгот на коммуналку и медикаменты. Единственное, что остается Ульяне, — социальная пенсия по потере кормильца в 4700 гривен. При инфляции и растущих ценах этих денег не хватает даже на элементарное. Ей пришлось устроиться на удаленную работу, но выбить компенсацию — это уже вопрос не только денег, а чести и памяти мужа. Ульяна наняла адвоката и годами пытается доказать, что Влада убили сослуживцы:
«Мне кажется, правительству все равно… у нас нет прав. Я — жена погибшего солдата. Разве я чувствую боль по-другому?»
С подобными историями сталкиваются сотни семей. Врачебные эксперты и воинские части нередко закрывают дела формально, не вдаваясь в детали. Адвокат Роман Лычахов, работающий с семьями военных, отмечает: случаев, когда солдаты погибают от рук своих же, немного, но добиваться полноценного расследования приходится с боем.
В поисках поддержки женщины объединяются. В Facebook-группе «Всеукраинская ассоциация семей непризнанных защитников» уже около тысячи участников. Ее основала Наталья Возная — ее 20-летний сын Антон, пограничник, утонул при патрулировании Днепра. Минобороны долго отказывалось признавать его гибель связанной с защитой страны, и лишь через два с половиной года судов матери удалось добиться выплат.
«Эти солдаты могли погибнуть не таким образом, который наша страна считает защитой родины, но все равно они защищали государство и многое отдали, — убеждена Возная. — Семьи не должны доказывать, что их родные действительно защищали государство, а не просто сидели дома»
Юристы организации Legal Hundred поясняют: система ломается на любых «нестандартных» ситуациях. Смерть в ДТП у линии фронта, инфаркт после тяжелейшего штурма, пневмония от сырости в окопах или суицид — государство часто трактует это как личную неосторожность или нарушение устава, снимая с себя финансовую ответственность.
Екатерина Кармазина-Абубакарова потеряла мужа Тимура в автомобильной аварии на востоке. В условиях близости вражеских дронов 27-летний боец ехал ночью с выключенными фарами, не заметил подбитый грузовик и столкнулся со встречной машиной:
«Когда я узнала, что Тимур погиб, то завыла, как раненый зверь», — вспоминает Екатерина
Сначала семья получила извещение о гибели при выполнении боевого задания, что открывало путь к выплатам для вдовы и четырехлетней дочери. Но затем Минобороны изменило решение: против погибшего открыли дело за нарушение ПДД, сделав его виновником аварии. Екатерина уже больше двух лет пытается доказать в суде очевидное: муж выполнял приказ и погиб на войне. Чтобы выжить без поддержки, ей пришлось съехаться с родителями и вернуться к работе.
«Мы сознательно отдали свои жизни, жизнь семьи, все за нашу независимость, — говорит Екатерина. — Тимуру просто не повезло умереть не от снаряда, пули или ракеты, а от дорожной аварии в условиях войны. Я теперь просто понимаю, что справедливости нет»
Официальную статистику отказов в выплатах правительство не раскрывает. Но адвокаты говорят минимум о тысяче семей, оставшихся без помощи. Пока чиновники ссылаются на строгие инструкции, Ульяна из Киева продолжает ходить по судам, пытаясь сдерживать слезы при ребенке:
«Я живу надеждой, что мы все-таки добьемся справедливости»